Есть да-нность. Но еще
пытаюсь в нет-ность
себя вгонять. Постыла мне
секретность,
где каждый вздох
– в усах и в париках,
где на душе, забвением
укрыта,
вздыхает у разбитого корыта
старуха, у которой
старика –
– да что пиры, дворцы, меха
собольи! –
последнего отняли!… В раме
боли
любой портрет
бессилием силен,
как «Софья в Новодевичьем»
…В раздирах
зрачков блестят стрелецкие
секиры…
Да этим ли
перстам беленый лен
для плащаницы покрывать
крестами
из канители? …Волчьими
хвостами
мне разорили в
горнице очаг
завистники. И намели
метаний,
бессильных в исполнении
желаний
и помыслов – что
злато и парча! –
все о глазах, которые
живые…
Со мной такого не было.
Впервые.
Чтоб звезды
резались из десен дня,
а вечер был бессонницей
беременн,
чтоб стыл в груди незваный
Анн Каренин,
а поезд вел охоту
на меня –
тяжелый, безнадежный,
непоказный,
как вдовий вой на дню
стрелецкой казни,
как звон над
Новодевичьей тюрьмой,
где из келейки еле видно
солнце…
Царевна! Помни! Мы еще
прорвемся!
К бессилию завистников –
вернемся
в глубинной чаше памяти
потомства –
уже за то, что
принимали бой!