Есть да-нность. Но еще пытаюсь в нет-ность

себя вгонять. Постыла мне секретность,

                               где каждый вздох – в усах и в париках,

где на душе, забвением укрыта,

вздыхает у разбитого корыта

                               старуха, у которой старика –

– да что пиры, дворцы, меха собольи! –

последнего отняли!… В раме боли

                               любой портрет бессилием силен,

как «Софья в Новодевичьем» …В раздирах

зрачков блестят стрелецкие секиры…

                              Да этим ли перстам беленый лен

для плащаницы покрывать крестами

из канители? …Волчьими хвостами

                              мне разорили в горнице очаг

завистники. И намели метаний,

бессильных в исполнении желаний

                              и помыслов – что злато и парча! –

все о глазах, которые живые…

Со мной такого не было. Впервые.

                             Чтоб звезды резались из десен дня,

а вечер был бессонницей беременн,

чтоб стыл в груди незваный Анн Каренин,

                             а поезд вел охоту на меня –

тяжелый, безнадежный, непоказный,

как вдовий вой на дню стрелецкой казни,

                             как звон над Новодевичьей тюрьмой,

где из келейки еле видно солнце…

Царевна! Помни! Мы еще прорвемся!

К бессилию завистников – вернемся

в глубинной чаше памяти потомства –

                             уже за то, что принимали бой!